еньем и свободой.
Телефон зазвонил в семь утра, словно назойливый дятел, долбящий по виску. Марина потянулась к трубке, ещё не зная, что этот звонок оставит в её жизни трещину глубже, чем та, что ползла по потолку.
— Здравствуйте, — голос свекрови напоминал скрип ржавых качелей. — Ты хоть понимаешь, что натворила?
Марина села на кровати, сжимая простыню в кулаке. За окном дождь стучал по подоконнику, будто выбивая морзянку: «бе-жи-бе-жи».
— Таня всю ночь рыдала, — продолжила свекровь, и Марина представила, как та сидит в своём деревенском доме, обложенная баночками с вареньем и фотографиями «правильной» невестки. — Ребёнок без отца, без жилья… А ты из-за денег готова родню в гроб загнать!
— Родню? — Марина встала, и голос её зазвенел, как разбитое стекло. — Ваша «родня» десять лет сосёт из нас соки! Алексей еле куртку себе купил, а вы всё Таня, Таня… Может, я ей ещё почку отдам?
В трубке захрипело — свекровь закашлялась, нарочито громко, будто демонстрируя, как Марина «убивает старушку».
— Жестокая ты, — просипела она. — Думаешь только о себе. Мой сын с тобой несчастлив, знаешь? Он вчера звонил…
Дверь в спальню скрипнула. Алексей стоял на пороге, босой, в мятых штанах. Его взгляд метнулся к телефону, как у пойманного вора.
— Передай ему, — Марина поднесла трубку к груди, — что если он такой несчастливый, то пусть забирает свои носки из стиральной машины. И мамин рецепт борща, который я «портила» все эти годы.
Свекровь перешла на крик:
— Да ты сумасшедшая! Вас развести надо, как собак!
— Уже, — Марина бросила трубку на тумбочку, где всё ещё стояла фотография их свадьбы. Алексей в дешёвом костюме, она — в платье из ателье «подружки Люды». Смеялись тогда, верили, что любовь склеит даже трещины в штукатурке.
Она повернулась к мужу. Его лицо было серым, как пепел.
— Ты звонил ей? Жаловался, что я жестокая?
Он молчал. За его спиной в дверях маячила Света, прижимая к груди того самого зайца.
— Папа… уходишь? — спросила девочка, и Марина вдруг поняла: дети всё слышали. Всё.
Алексей сделал шаг вперёд, но Марина подняла руку:
— Хватит. Собирай вещи. Сегодня же.
…Когда он вышел с чемоданом, набитым носками и стыдом, дождь перестал. Марина стояла у окна, наблюдая, как он садится в маршрутку — ту самую, что каждый день везла его на стройку. «Вернётся к Тане», подумала она. «Их тройка с матерью снова будет целой».
А на тумбочке телефон свекрови снова замерцал, как злой глаз. Марина выдернула шнур из розетки. Тишина зазвенела сладким звоном разбитых оков.
Квартира Тани пахла новым линолеумом и тревогой. Алексей спал на раскладном диване, купленном в кредит, и каждое утро просыпался от стука калькулятора — сестра подсчитывала проценты, бормоча: «В следующем месяце надо побольше погасить…» Её пальцы, вечно липкие от крема, оставляли жирные пятна на банковских бумагах.
— Леш, — будила она его в шесть утра, — тебе надо подрабатывать. Банк письмо прислал…
Он молча одевался. Стройка, вторая смена, потом ночной грузчик. Иногда, засыпая в маршрутке, ему снилась Марина — смеётся, наливает чай, и на дне чашки плавает лимонная долька, как жёлтый островок счастья.
Марина подписала документы о разводе в тот же день, когда устроилась на новую работу — бухгалтером в местную клинику. Юрист, подруга из института, предупредила:
— Алименты с него как с козла молока. Он же теперь поручитель…
— Пусть, — ответила Марина, перебирая папки с отчетами. — Главное, чтобы Света и Кирилл видели: мы не зависли в его долгах.
Она сменила замок, отдала «Жигули» в утиль и купила детям подержанный ноутбук. По вечерам, когда Света учила английский через треснувший экран, Марина составляла графики выплат, шепча себе под нос:
— Мы справимся.
Таня пришла к ним через полгода. Сумка с документами, лицо — как смятая бумага.
— Банк требует… — голос её дрожал. — Алексей три месяца платил, а теперь…
Марина не пустила её дальше порога.
— Мой муж мёртв. Вы его похоронили его, когда подписывали ипотеку.
За её спиной Света, обняв брата, смотрела на тётю глазами, полными взрослой боли.
— Но он ваш отец! — взорвалась Таня. — Вы хотите, чтобы его в тюрьму посадили за долги?
Марина захлопнула дверь. Через секунду в подъезде раздался стон — Таня билась головой о стену, повторяя: «Не могу, не могу, не могу…»
Алексей встретил зиму в комнате съёмной халупы, куда его пустили за уборку двора. Свекровь, узнав о долгах, перестала звонить. Иногда он покупал детям шоколадки и подкидывал в почтовый ящик. Марина выбрасывала их, но Света находила обёртки — прятала под подушку, как письма от призрака.
В марте, когда снег превратился в грязную кашу, к Марине пришёл судебный пристав.
— Муж подал на уменьшение алиментов. Основание — кредитная нагрузка.
Она рассмеялась, расписываясь в бумагах:
— Скажите ему, что дети просят вместо денег… ну, хоть открытку.
Таня продала квартиру через год. Двушка в Люберцах ушла за полцены коллекторам. Данилу перевели в школу у бабушки, где он начал заикаться от тишины.
А Марина в тот день получила повышение. Когда начальник вручил ей сертификат на премию, она вдруг поняла: горечь на губах — это не слёзы, а свобода. Сладкая, как первый глоток воздуха после десятилетия в противогазе.
Алексей, узнав о её успехе, прислал СМС: «Прости». Она удалила его, не читая. В окно светило солнце, и трещина на потолке, наконец, казалась просто трещиной — а не шрамом, разделившим жизнь на «до» и «после».
Света, обнимая её перед сном, прошептала:
— Мам, а мы теперь сильные?
— Сильные, — кивнула Марина, глядя на спящего Кирилла. И впервые за долгие годы её улыбка не была маской.