Я не ответила. Я просто сидела в тяжелой тишине нашей кухни и наблюдала за его руками. Его мягкие пальцы потянулись к керамической миске, выбрали грецкий орех и сжали его, пока скорлупа не треснула. Он небрежно высыпал острые осколки в ладонь, огляделся в поисках мусорного ведра и вернул их обратно в миску к целым орехам.
Дача. Это были скромные шесть соток земли за городом. Там росли яблони, которые мой дед посадил своими мозолистыми руками; их корни врастали в историю нашей семьи. В центре стоял покосившийся домик с проржавевшей буржуйкой, которую я растапливала каждое сентября. Двадцать лет этот участок был молчаливым свидетелем моего пота и труда.
Антон же появлялся на даче редко. В тот унылый день, когда мы хоронили деда, он стоял у ржавых ворот, лениво облокотившись на лопату и уткнувшись в телефон.
«Ей нужнее», — раздражённо повторил Антон. — «У неё ипотека, двое шумных детей, а Валера уже месяцами без работы. Для нас эта дача — всего лишь ещё один бессмысленный налог.»
Я молчала, наблюдая, как напрягаются мышцы его челюсти. Это была его обычная схема: спокойствие всегда сменялось нарастающим раздражением и резкими упрёками.
«Ты вообще меня слушаешь?» — потребовал он.
«Да», — ответила я.
 
Он прошёлся по кухне, налил себе стакан воды и со стуком бросил пустой стакан прямо в раковину — туда, где я терпеть не могла грязную посуду. «Я не прошу у тебя разрешения», — усмехнулся он, скрестив руки на груди. — «Я тебя ставлю в известность. Мой отец оформил документы на меня два года назад.»
«Твой отец оформил документы», — сказала я ровно. — «Но яблони сажал мой дед. Забор красили мои руки.»
«Какая разница? Бумаги на моё имя.»
Я вынула из миски скорлупки орехов. Я отнесла миску на подоконник и поставила рядом с пластиковым кактусом, который купила на заправке. Антон называл его бесполезным сборником пыли, но я ни разу не избавилась от него. «Хорошо», — тихо сказала я.
Антон замер, выбитый из равновесия. Он ждал грандиозного скандала, ожидал, что я стану рыдать и перечислять часы, которые вложила в эту землю.
«Хорошо?» — с подозрением переспросил он.
«Хорошо. Отдай её своей сестре.»
«Отлично», — выдохнул он с усмешкой. Он попытался меня обнять, но я ловко отступила в сторону, делая вид, что тянусь за полотенцем. Он опустил руки и ушёл в гостиную.
В ту ночь Антон мгновенно заснул, тихо посапывая. Я ощущала только удивительную, кристально чистую ясность, как будто кто-то открыл окно в душной комнате. Я прошла на молчаливую кухню и написала Марине, риэлтору: «Мне нужно узнать, сколько стоит дача в сорока километрах от города. Шестьсот квадратных метров, сборный дом. Нужно продать быстро.»
На следующее утро я сварила Антону два яйца. «Я поеду на дачу на выходных прибираться», спокойно солгала я.
 
В пятницу вечером я уехала за город. Маленький домик пах старым деревом, застоявшейся пылью и забытыми воспоминаниями. В субботу приехала Марина на кроссовере, оценивая участок расчетливым взглядом. «Рынок горячий», — заметила она. — «Я могу получить для тебя три миллиона рублей, но твой муж должен предоставить нотариально заверенную доверенность.»
В понедельник я поехала к нотариусу. Алина, старая знакомая по университету, составила генеральную доверенность на продажу недвижимости, оставив пустой только строку для подписи. Я принесла документ домой, с бьющимся спокойно сердцем.
В прихожей меня ждал Антон, в ярости. «Жена Сереги видела, как ты выходила из нотариальной конторы! Что ты замышляешь?»
Я зашла в гостиную и села на диван. «Дача», — сказала я спокойно. — «Я поговорила с риэлтором. Она стоит больше трёх миллионов рублей. Зачем отдавать её, если можно продать и оставить деньги себе?»
Антон застыл. В его голове зашумели жадные шестерёнки. Три миллиона рублей. Злой взгляд сменился алчным. «Тебе нужны от меня какие-то документы?» — с нетерпением спросил он.
 
«Только вот эта доверенность», — сказала я, доставая её из сумки. Он схватил бумагу, не прочитал ни одного пункта и поспешно нацарапал свою подпись внизу страницы.
Через неделю дачу купила пожилая пара. Сделка прошла безупречно. Три миллиона двести тысяч рублей поступили на мои счета. Половину этой суммы я перевела на скрытый счет на своё имя. Остаток отправила на наш общий счёт.
Когда Антон увидел банковское уведомление, он ворвался на кухню с широко раскрытыми глазами. «Ты продала её!» — засмеялся он маниакально, пытаясь крепко меня обнять. — «Больше полутора миллионов! Мы наконец-то можем купить тот новый Kia SUV, который я присматривал!»
Я застыла в его объятиях, глядя ему прямо в глаза. — Нет, — сказала я, отстраняясь.
«Что значит — нет?»
 
«Мы не потратим ни рубля из этих денег на машину. Они пойдут на депозит на будущее детей. Чтобы когда они вырастут, не спрашивали нас, почему мы променяли наследие их прадеда на кусок металла.»
Его лицо исказилось от ярости. Он понял, слишком поздно, в какую ловушку сам с готовностью попался. Он юридически отказался от своих прав. Я отвернулась от его бормотания и уставилась на пластиковый кактус на подоконнике.
 
Той ночью, когда Антон уже давно погрузился в беспокойный сон, я тихо выбралась из квартиры и поехала по тёмной трассе к даче. Новые покупатели ещё не заселились. Я поднялась по грунтовой тропинке, села на деревянные ступени под яблоневым цветом.
Я достала из кармана пальто тяжёлый железный ключ и аккуратно оставила его на деревянной ступени. Я развернулась и ушла, не оглядываясь. За моей спиной остались двадцать лет неблагодарного труда. Впереди была длинная дорога обратно в город, квартира на Ленинском и будущее, которое наконец-то принадлежало мне.