Три ночи Лариса ждала звонка, который так и не поступил. На четвёртое утро она открыла банковское приложение и сделала то, что откладывала восемь лет. Её тихое решение сказало больше любого скандала.
Лариса проснулась в четыре утра из-за тишины. Не из-за шума, не из-за будильника. Потому что третью ночь подряд входная дверь не хлопнула.
Она лежала на спине и считала трещины на потолке. Их было семь. Одна тянулась от люстры к углу, разветвляясь, как русло высохшей реки. Лариса знала эти трещины наизусть, потому что с понедельника не спала нормально.
В понедельник Глеб ушёл на работу в восемь. Белая рубашка, серые брюки, портфель с поломанной молнией, которую она предлагала заменить ещё в марте. Он сказал: «Вернусь вечером». И не вернулся.
В первый вечер она не переживала. Такое бывало. Корпоратив, встреча с клиентом, задержка у Виталика. Глеб не любил предупреждать. За восемь лет она к этому привыкла: если телефон молчит, значит, занят. Позвонит, когда освободится.
К одиннадцати она позвонила ему сама. Гудки. Долгие, ровные, в никуда. Пять раз. Потом написала: «Где ты?» Два серых кружка. Не прочитано.
Лариса поставила телефон на зарядку, выключила свет на кухне и легла спать. Матрас справа был холодный и гладкий, будто там никто никогда не спал.
Под утро она всё-таки задремала. Проснулась от звука мусоровоза во дворе и схватила телефон. Ни звонков, ни сообщений. Кружки по-прежнему были серыми.
Во вторник Лариса отвела Кирюшу в детский сад. Сыну было пять лет, и он не спрашивал о папе. Папа часто ездит в командировки. Так ему объясняли.
«Мама, почему у тебя красные глаза?»
«Аллергия, зайчик.»
«На что?»
«На пыльцу.»
Кирюша посмотрел в окно. Был апрель, деревья голые, пыльцы не было.
«Ладно», — сказал он и побежал к своему шкафчику.
Лариса стояла в коридоре детского сада, прижавшись спиной к стене. Пахло хлоркой и кашей. Мимо прошла воспитательница и кивнула. Лариса кивнула в ответ. Ноги были ватными.
Она вышла на улицу и позвонила Глебу. Гудки. Ещё гудки. Потом сообщение: «Глеб, я переживаю. Позвони мне.»
Серые кружки.
На работе она сидела до обеда, не открыв ни одного файла. Курсор мигал на пустой странице. Коллега Женя подошла с кружкой.
«Почему ты такая бледная?»
«Я не спала.»
«Кирюша болеет?»
«Нет, просто… не спала.»
Женя пожала плечами и ушла. Лариса открыла список звонков. Двенадцать исходящих Глебу за двадцать четыре часа. Ни одного входящего.
Она позвонила его матери.
«Здравствуйте, Тамара Ивановна. Глеб у вас?»
«Нет, Ларочка. Что случилось?»
«Ничего. Просто не могу до него дозвониться.»
«Но он ведь в командировке, да?»
Лариса открыла рот, потом закрыла. Командировка. Глеб сказал матери, что он в командировке.
«Да. Видимо, плохой сигнал. Извините за беспокойство.»
Она повесила трубку и уставилась на свои руки. Пальцы едва дрожали. Она переплела их и прижала к коленям.
Во вторник вечером Лариса сидела на кухне и ела хлеб с маслом. Не потому что хотела. Потому что нужно было чем-то занять руки. Намазать, откусить, жевать. Повторять.
Кирюша спал. В его комнате светил ночник в форме совы, посылая мягкие жёлтые тени по стене. Она проверила его: одеяло сползло, одна пятка торчала наружу. Она поправила одеяло и постояла немного.
Она вернулась в кухню, открыла ноутбук и вбила в поисковик: «муж пропал что делать». Потом стерла. Написала: «муж не приходит домой ночью». И это удалила. Закрыла ноутбук.
Он не пропал. Телефон звонил. Он просто не отвечал.
Это было другое.
Лариса взяла губку и начала мыть плиту. Плита была чистой; она мыла её утром. Но рукам нужно было движение, а голове — не думать. Губка двигалась по эмали кругами, и Лариса их считала. На тридцать седьмом она остановилась, потому что поняла: плачет. Не рыдала, не вопила. Слёзы просто бежали по щекам, и подбородок был мокрым.
Она вытерла лицо кухонным полотенцем. Оно пахло лавандовым кондиционatore и чуть-чуть жареным луком. Этот такой домашний, такой знакомый запах только усугубил всё.
Среда началась как вторник. Детсад, работа, неотвечающий телефон. Но внутри что-то изменилось. Будто мебель в комнате передвинули на два сантиметра: всё вроде на месте, а ты всё время спотыкаешься.
Лариса перестала звонить Глебу. В десять утра отправила одно сообщение: «Если ты жив — дай знать. Если нет — я иду в полицию.» Кружки стали синими через четырнадцать минут. Прочитано. Ответа не было.
Она села в офисное кресло и уставилась в экран. Прочитано. Жив. Читает. Не отвечает.
Он не пропал. Он не в больнице. Он не в беде. Он просто не хотел с ней говорить.
Больше всего это и ранило. Не тревога, не страх. А осознание, что он где-то в тепле, с заряженным телефоном, читает её сообщения и молчит.
В обед она вышла на улицу. Апрельский воздух пах влажной землёй и выхлопами. Лариса купила кофе в автомате у метро, обожгла язык и была почти рада. Эта боль была понятна.
Женя догнала её у входа.
— Лариса, ты уверена, что с тобой всё в порядке?
— Уверена.
— Ты уже три дня такая бледная. Может, тебе к врачу сходить?
— Может быть.
К врачу она не пошла. Она вернулась за стол, открыла рабочий файл и впервые за три дня начала печатать. Не по работе. Она открыла свои заметки и стала составлять список.
Даты. Суммы. Сберегательные счета. Кредитная карта, оформленная на её имя, с дополнительной картой для него. Автоматический платёж за квартиру списывался с её зарплатного счёта. Ипотека, по которой она была созаемщицей. Детский сад оплачен до конца мая. Её зарплата: сорок восемь тысяч. Его: сто десять. Алименты, если дойдёт до этого: четверть его дохода. На одного ребёнка.
Она писала, и цифры выстраивались ровно, как кирпичи. Каждая строка делала картину чуть яснее. Не эмоционально. Арифметически.
В среду вечером Кирюша спросил:
— Когда папа вернётся?
— Скоро, солнышко.
— Он обещал привезти мне машинку. Из командировки.
Лариса присела на корточки. Её колени хрустнули.
— Привезёт.
— Синюю?
— Синюю.
Он кивнул и побежал строить башню из подушек. Лариса так и осталась на корточках, сжавшись за край дивана. Пальцы побелели.
Она встала, пошла в спальню и открыла шкаф. Его половина. Рубашки на вешалках, стопка футболок, закатанный свитер, который он носил дома. Внизу — кроссовки и зимние ботинки. Всё было на месте. Он ушёл в понедельник только в брюках и рубашке.
Значит, у него было где переодеться.
Лариса закрыла шкаф и села на кровать. Покрывало было прохладным под ладонями. Она провела пальцами по ткани, как по воде.
Значит, у него было где переодеться. И кто-то, кто будет стирать ему бельё.
Она не позволила себе представить больше. Пока нет.
В ночь на среду она проснулась в два часа. Сосед храпел за стеной; чей-то телевизор бормотал сверху. Привычные звуки многоэтажки, которые раньше её раздражали, теперь казались единственным доказательством, что мир не рухнул.
Лариса лежала на его стороне кровати. Она не помнила, когда туда перебралась. Подушка пахла его шампунем — мятным и чуть резким. Она перевернула её.
Последние несколько месяцев пронеслись в её голове, как бегущая строка новостей. Январь: он стал ложиться позже. Говорил, что смотрит сериал. Она слышала, как он печатает на телефоне. Февраль: он перестал оставлять телефон экраном вверх. Март: новая привычка — принимать душ сразу после работы, перед ужином. Раньше он ел, а потом мылся. Мелочь. Но из мелочей складывалась мозаика с отсутствующим центральным фрагментом.
Дело было не в том, что Лариса не замечала. Она замечала. Но решила, что всё придумывает. Что устала, что всё выдумывает, что так бывает спустя восемь лет. Все меняют привычки.
Но люди не исчезают на три дня без причины.
Четверг. Утро. Будильник прозвенел в шесть тридцать. Лариса открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. Семь трещин. В утреннем свете ветвистая казалась почти красивой.
Она поднялась, умылась и расчесала волосы. Волосы были тусклыми, но она закрепила их заколкой-бабочкой из перламутра, которую купила себе в октябре прошлого года. Маленький жест, ни для кого. Для себя.
Она одела Кирюшу, накормила его и отвела в детский сад. У него действительно сбитая пятка; нужно купить другую обувь. Она записала в заметках: «обувь, размер 29».
Она не пошла в офис. Позвонила и сказала, что будет работать из дома. Никто не задал вопросов.
В девять она села за кухонный стол, положила перед собой телефон и открыла банковское приложение.
Там был зарплатный счет. Был сберегательный счет. Были автоматические платежи: ипотека, коммунальные, детсад, интернет. Всё с её карты. Всё.
Глеб переводил ей деньги раз в месяц, нерегулярно, разными суммами. Иногда пятнадцать тысяч, иногда тридцать. Когда она просила больше, он говорил: «Лариса, ты же знаешь, сколько нам стоит машина.» Машина была в кредите. Кредит был на его имя. Машина тоже.
Она пролистала историю переводов за последний год и подсчитала сумму. Сто семьдесят три тысячи за двенадцать месяцев. В среднем меньше пятнадцати тысяч в месяц. При его зарплате в сто десять тысяч.
Пальцы не дрожали. Это удивило её. Они дрожали в понедельник, дрожали во вторник. Но в четверг утром её руки были спокойны, как у хирурга.
Она открыла настройки автоплатежа по ипотеке. Получатель: банк. Списание с: её счёта. Двадцать семь тысяч четыреста в месяц. Из сорока восьми. Больше половины её зарплаты.
Квартира была оформлена на обоих. Они были созаёмщиками. Но платила она. Потому что «так удобнее, все деньги на одном счету, не надо постоянно переводить». Так сказал Глеб, когда они подписывали бумаги. Она согласилась. Тогда это казалось логичным.
Лариса отключила автоплатёж. Её палец коснулся кнопки «отключить», и экран обновился. Всё. Двадцать семь тысяч четыреста рублей останутся на её счёте в следующем месяце.
Потом она открыла дополнительную карту. Ту, что была выдана Глебу и привязана к её счёту. Лимит: двадцать тысяч в месяц. Она посмотрела траты за последнюю неделю.
Понедельник, 19:42. Ресторан «Веранда». Три тысячи восемьсот.
Вторник, 13:15. Цветочный магазин. Две тысячи двести.
Среда, 10:07. Аптека. Четыреста шестьдесят.
Среда, 21:30. Продуктовый магазин. Тысяча сто.
Он ел в ресторанах. Покупал цветы. Ходил в аптеку и покупал продукты. На её деньги.
Лариса перечитала записи. Ресторан «Веранда». Она знала это место. Итальянская кухня, свечи на столах, бронировать надо за два дня. Глеб водил её туда однажды, на годовщину. Пять лет назад.
Цветочный магазин. В последний раз Глеб дарил ей цветы в прошлый Новый год. Три розы в целлофане, купленные возле метро.
Она заблокировала дополнительную карту. Нажала «заблокировать», подтвердила. Экран мигнул. Карта неактивна.
Лариса откинулась на спинку стула. На кухне было тихо. Вода капала из крана — по капле каждые три секунды. Она считала: раз, два, три, капля. Раз, два, три, капля. Этот ритм успокаивал.
В одиннадцать позвонила Тамара Ивановна.
— Ларочка, я переживаю. Глеб не звонит уже два дня. Всё ли в порядке в его командировке?
— Тамара Ивановна. Глеб не в командировке.
Пауза. Долгая. Лариса слышала, как её свекровь дышит — быстро и неглубоко.
— Что ты имеешь в виду?
— Он ушёл из дома в понедельник утром и не вернулся. Он читает мои сообщения, но не отвечает. Я не знаю, где он.
— Может, что-то случилось…
— В понедельник вечером он ужинал в ресторане. Во вторник купил цветы. С ним всё в порядке.
Снова пауза. Потом тихо:
— Откуда ты знаешь?
— Его покупки списываются с моей карты.
Тамара Ивановна молчала. Лариса ждала. За окном каркнула ворона — звук был настолько резким, что она вздрогнула.
— Ларочка. Я с ним поговорю.
— Не надо.
— Как это не надо? Это мой сын, я…
— Тамара Ивановна. Не надо. Я сама разберусь.
Она повесила трубку и подумала, как это странно. Прежде разговоры такого рода заставляли её хотеть лечь и больше не вставать. Сейчас она испытывала голод. Самое обычное человеческое желание.
Лариса приготовила себе яичницу. Два яйца, помидор, щепотка соли. Она ела, стоя у окна. Яйца были горячие, помидор чуть кислый, и всё было нормально. Просто завтрак. Просто четверг.
В два часа дня позвонил Глеб.
Она смотрела на экран четыре гудка. Его имя, его фотография. Старая снимок с отпуска в Анапе, загорелый, улыбается. Тогда Кирюша был ещё двухлетним.
Лариса ответила.
— Ты заблокировала карту.
Не «привет». Не «извини». Не «как там Кирюша?». Ты заблокировала карту.
— Да.
— Почему?
— Зачем тебе карта, привязанная к моему счёту, если ты не живёшь дома?
Молчание. Она слышала шум на фоне: машины, чей-то голос, музыка. Он был на улице. Или в кафе.
— Лариса, ты всё не так поняла.
— Я прекрасно понимаю то, что вижу. Ресторан, цветы, три ночи Бог знает где.
— Я у Виталика.
— Виталик не ест в «Веранде» и не покупает цветы за две тысячи рублей.
Снова молчание. На этот раз дольше.
— Мне нужно время.
— Ты получил. Три дня.
— Я имею в виду…
— Я тоже. Автооплата ипотеки отключена. Дополнительная карта заблокирована. Если тебе нужно время, бери его на свои деньги.
Он хотел что-то сказать, но Лариса перебила его.
— Глеб. Кирюша спрашивает о синей машинке. Ты обещал привезти её из своей командировки. Той самой командировки, о которой знает твоя мама.
Он замолчал.
— Мне нечего тебе сказать по телефону, — наконец сказал он.
— Тогда не звони.
Она нажала «завершить звонок» и положила телефон лицом вниз на стол.
У неё не дрожали руки. Но где-то внутри, между рёбрами и позвоночником, была пустота. Не боль. Пустота. Как квартира после переезда: стены ещё стояли, но жить уже было не с чем.
Лариса села на пол рядом с холодильником. Линолеум казался холодным сквозь её тонкие домашние штаны. Она обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и закрыла глаза.
Восемь лет. Кирюша. Ипотека. Его свитер в шкафу. Его запах на подушке. Его привычка ставить кружку рядом с подставкой, а не на неё, оставляя круг на столешнице. Она протирала эти круги каждое утро. Все до одного.
А он покупал кому-то цветы.
Она просидела на полу двадцать минут. Потом встала, потому что нужно было забрать Кирюшу в три, а до детского сада было двадцать минут пешком и десять на автобусе.
В детском саду Кирюша выбежал к ней, держа рисунок.
« Мама, смотри! Это наш дом. »
На рисунке был прямоугольник с треугольной крышей. Четыре окна. В одном окне маленькая фигурка. В другом — большая.
« А где папа?»
« Папа на работе. Я потом его нарисую.»
Лариса взяла рисунок, аккуратно сложила его вчетверо и убрала в сумку.
« Конечно, солнышко. Потом нарисуешь.»
Они шли по улице, пока Кирюша рассказывал ей, как Лёва из их группы принёс живого жука и напугал воспитательницу. Лариса слушала, кивала и держала его за руку. Его ладошка была горячей и липкой.
Апрельский ветер дул ей в лицо, пахло гнилыми листьями и чем-то сладким из булочной на углу. Лариса купила Кирюше булочку с маком. Он ел её, роняя крошки на куртку, а она не стала их смахивать.
В тот вечер, уложив сына спать, Лариса села за ноутбук. Открыла записки, которые делала на работе в среду. Даты, суммы, факты. Она дописала что-то новое.
Дополнительная карта: заблокирована. Автоплатёж по ипотеке: отключён. Звонок от Глеба: состоялся. Содержание: ноль.
Она поискала в интернете «семейный юрист рядом». Нашла офис в трёх остановках от дома и записалась на приём в пятницу на десять утра.
Потом она открыла контакты и нашла сестру. Вика жила в Туле, работала в школе, воспитывала двух детей. Они созванивались раз в месяц, не чаще. Не потому, что были холодны, а потому что обе привыкли справляться сами.
« Привет, Вик.»
« Лариса, что случилось? Ты никогда не звонишь первой.»
« Глеб ушёл.»
« Как ушёл?»
« Он не ночует дома уже четыре ночи. Покупает цветы на мою карту. Ест в ресторанах. Сказал, что ему «нужно время».
Вика молчала ровно пять секунд. Лариса считала.
« Ты собрала чемодан?»
« Чей?»
« Его.»
« Ещё нет.»
« Собери. Поставь чемодан к двери, смени замок, и пусть его мамаша им занимается.»
Лариса прикусила губу. Не из-за того, что сказала Вика, а потому что это звучало слишком просто. Как будто она могла просто это сделать. Чемодан, замок, точка.
«Вик, у нас ипотека.»
«У тебя ипотека. У него ресторан Veranda. Вы всё уладите.»
«Я записалась к юристу.»
«Хорошо. И ещё кое-что. Лариса.»
«Что?»
«Ты молодец.»
На том конце что-то зашуршало, потом муж Вики позвал на фоне: «Кто это?» Вика отошла от телефона. «Моя сестра. Подожди.»
«Лариса, ты ещё тут?»
«Я здесь.»
«Не жалей его. Он тебя не жалел.»
«Я и не жалею. Просто… не знаю, что чувствую.»
«Это пройдёт. Сначала не чувствуешь ничего, потом злишься. Злость — хорошо. Она двигает тебя.»
Они поговорили ещё пять минут — о Кирюше, о туфлях двадцать девятого размера, о детях Вики. Обычный разговор. Почти.
Когда Лариса закончила разговор, на кухне было темно. Она не заметила, как стемнело. Она включила свет. Лампочка моргнула два раза, потом горела ровно. Её нужно было заменить. Уже давно.
В десять утра в пятницу Лариса сидела в офисе у юриста. Юрист была женщиной лет пятидесяти, с короткими волосами и очками на цепочке. На её столе стояли кактус и стопка папок.
«Расскажите, что случилось.»
Лариса рассказала ей. Кратко, по сути, без эмоций. Даты, суммы, ипотека, дополнительная карта, ресторан, цветы.
Юрист сделал записи. Потом сняла очки, протёрла их и снова надела.
«Квартира оформлена в совместную собственность?»
«Да. Мы оба заёмщики.»
«А кто фактически платит?»
«Я. Последние три года только я. До этого делили, но нерегулярно.»
«У вас есть чеки и выписки?»
«Всё в приложении. Я могу скачать.»
«Скачайте всё. За все три года. И историю каждого перевода от вашего мужа тоже. Каждый.»
Лариса кивнула.
«Ребёнок прописан с кем?»
«Со мной. В нашей квартире.»
«Хорошо. Если он не вернётся или если вернётся, а вы решите развестись, алименты на ребёнка будут четверть его официального дохода. Это если один ребёнок и нет других обязательств. Сколько ему лет?»
«Пять.»
«До восемнадцати. Или пока не окончит учёбу, если учится очно. Квартиру будем делить. Твой вклад подтверждается банковскими выписками — это твой аргумент.»
Лариса слушала и делала заметки в телефоне. Цифры выстраивались ровными рядами. Юрист говорила чётко, без лишнего.
«И ещё одно. Ты правильно сделала, что заблокировала дополнительную карту. Это твой счёт, и ты имеешь право это делать. Автоплатёж — тоже твоё решение. Он должен платить свою часть сам.»
Лариса встала и пожала ей руку. Ладонь юриста была сухой и тёплой.
«Спасибо.»
«Пожалуйста. Приходите, когда определитесь.»
Снаружи было солнечно. Апрель наконец решил стать весной: почки набухали, а воробьи кричали так громко, что их было слышно даже сквозь шум машин. Лариса стояла у входа в юридическую контору и щурилась от света.
Зазвонил телефон. Глеб.
Она посмотрела на экран. Та же фотография, Анапа, эта улыбка. Кирюша в два года.
Она не ответила. Положила телефон в карман и пошла к автобусной остановке.
Там стояли женщина с коляской и пожилой мужчина в кепке. Лариса встала рядом с ними. Ветер трепал её волосы, выбивая пряди из-под перламутровой заколки-бабочки.
Автобус приехал через четыре минуты. Она села у окна. Дома, деревья, вывески проплывали мимо стекла. Обычный город. Обычный день.
Телефон зазвонил снова. Она достала его и посмотрела. Глеб. Второй звонок за пять минут.
Лариса отклонила звонок и открыла мессенджер. Она напечатала: «Когда будешь готов поговорить по-взрослому, приходи забрать свои вещи. Ключ у соседа.» Она отправила сообщение.
Кружки стали синими через минуту. Прочитано.
Ответ пришёл через двенадцать минут: «Лариса, давай не будем принимать поспешных решений.»
Она перечитала сообщение. «Давай не будем принимать поспешных решений.» Она не спала три ночи. Три дня сходила с ума. Он покупал цветы и ужинал при свечах. А теперь: «давай не будем принимать поспешных решений.»
Она закрыла мессенджер и убрала телефон. За окном автобуса мелькнул билборд: «Твой дом, твои правила.» Какая-то реклама банка. Лариса слабо улыбнулась.
В субботу утром Глеб пришёл за своими вещами.
Лариса открыла дверь. Он стоял на лестничной площадке в той же рубашке, только теперь она была помятая. Брюки были другие. Новые. Тёмно-синие. Она их раньше не видела.
«Привет.»
«Привет. Заходи.»
Он вошёл, и квартира сразу стала казаться меньше. Или это было только ощущение. Запах его одеколона, который она когда-то любила, теперь казался чужим. Не неприятным. Просто чужим.
Кирюша выбежал из комнаты.
«Папа!»
Глеб присел и обнял его. Кирюша крепко обнял его за шею.
«Ты принёс мою машинку?»
Глеб посмотрел на Ларису через голову сына. Она не отвела взгляд.
«Принёс, дружок. Она у меня в кармане.»
Он достал из кармана куртки маленькую синюю машинку. Не из командировки. Наверное, из магазина напротив. Но Кирюша об этом не знал и знать не должен.
«Спасибо, папа!»
Он убежал обратно в комнату с машинкой. Глеб выпрямился.
«Нам нужно поговорить.»
«Твои вещи в спальне. Я собрала чемодан.»
Он моргнул. Она заметила, как на его щеке дёрнулся мускул.
«Чемодан?»
«Ты хотел времени. Вот твоё время. Живи где-нибудь ещё и думай. Когда определишься, позвони юристу.»
«Какому юристу?»
«Моему.»
Он зашёл в спальню. Чемодан стоял у шкафа — застёгнутый. Чёрный, на колёсиках, тот самый, который они брали в Анапу.
«Лариса, ты серьёзно?»
«Абсолютно.»
«Можем поговорить?»
« Можем. Через моего адвоката.»
Глеб сел на кровать и потер лицо руками. Лариса стояла в дверях, одним плечом прислонившись к косяку.
«Я не собирался уходить», — сказал он.
«Ты уже ушёл. Три дня назад.»
«Это была ошибка.»
«А ужин в Веранде тоже был ошибкой?»
Он промолчал.
«Цветы?»
Молчание.
«Глеб. Я не собираюсь спрашивать, кто она. Мне это не интересно. Для меня важна только одна вещь: ты провёл три ночи вне дома, где живёт твой сын, и ни разу ему не позвонил. Ни разу.»
Он поднял голову. Его глаза были красными. Не от слёз, а от недосыпа.
«Я виноват.»
«Я знаю.»
«Я хочу вернуться.»
Лариса молчала. За стеной Кирюша катил игрушечную машинку по полу, её колёса тихо постукивали по паркету.
«Не сейчас», — сказала она.
«Когда?»
«Когда пойму, что хочу этого. До тех пор возьми чемодан.»
Он встал, взялся за ручку и потянул его за собой. Колёса загремели по коридору. Он остановился в прихожей.
«Лариса.»
«Что?»
«Я позвоню завтра.»
«Позвони. Но сначала позвони Кирюше.»
Он кивнул, открыл дверь и ушёл. Замок щёлкнул.
Лариса стояла в коридоре, глядя на дверь. Крючок, на котором раньше висели его ключи, был пуст. Его пыльные сапоги, которые он не забрал, стояли у стены.
Она подняла их и убрала в шкаф в прихожей. Глубже. За сезонные пальто.
Потом она пошла на кухню, включила чайник и села за стол. Её телефон лежал экраном вниз. Она не перевернула его.
Чайник начал гудеть, вода кипела, пар поднимался к потолку. Лариса достала кружку. Свою. Белую, с трещиной на ручке, которая держалась уже три года.
Она налила кипяток, бросила чайный пакетик и размешала ложкой.
Из комнаты донёсся голос Кирюши.
«Мама, папа опять вернётся?»
Она обхватила кружку обеими руками. Тепло медленно, равномерно проникало сквозь стенки.
«Он вернётся, солнышко.»
Перламутровая заколка-бабочка лежала на столе. Лариса сняла её, когда пришла домой. Бабочка мерцала в свете кухонной лампы — той самой, что мигала и давно нуждалась в замене.
Она допила чай, вымыла кружку и поставила на полку, дном вниз.
Потом она пошла в комнату и села на пол рядом с Кирюшей. Он строил гараж из кубиков для синей машинки.
«Помочь?»
«Да. Подержи крышу.»
Она подержала. Крыша, сделанная из красного кубика, слегка наклонилась, но осталась на месте.
Снаружи сгущались сумерки. Долгий, синий апрельский вечер. Уличный фонарь во дворе зажёгся, и тени веток поползли по стене. Кирюша зевнул.
«Мама, мы завтра пойдём в парк?»
«Пойдём.»
«А на качелях?»
«И на качелях.»
Он прижался к её плечу. Макушка пахла детским шампунем, чем-то ягодным и тёплым.
Лариса сидела на полу, держа в руках красный кубик и смотрела на уличный фонарь снаружи. Капля упала с карниза на подоконник, потом ещё одна. Весна.
Она не знала, что будет дальше. Ни с Глебом, ни с ипотекой, ни с квартирой. Она не знала, позвонит ли он Кирюше. Она не знала, захочет ли, чтобы он вернулся.
Но кружка стояла на полке, дном вниз.
Это должно было что-то значить.